Неточные совпадения
Перескажу простые
речиОтца иль дяди-старика,
Детей условленные встречи
У старых лип, у ручейка;
Несчастной ревности мученья,
Разлуку, слезы примиренья,
Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец…
Я вспомню
речи неги страстной,
Слова тоскующей любви,
Которые в минувши дни
У ног любовницы прекрасной
Мне приходили на язык,
От коих я теперь отвык.
— Любуется
Старик ботинкой крохотной,
Такую держит
речь:
— Мне зять — плевать, и дочь смолчит,
Жена — плевать, пускай ворчит!
Он вздохнул и потупился. Я, признаюсь, с совершенным изумлением посмотрел на странного
старика. Его
речь звучала не мужичьей
речью: так не говорят простолюдины, и краснобаи так не говорят. Этот язык, обдуманно-торжественный и странный… Я не слыхал ничего подобного.
Странно было слышать, что она говорит, точно гимназистка, как-то наивно, даже неправильно, не своей
речью и будто бы жалуясь. Самгин начал рассказывать о городе то, что узнал от
старика Козлова, но она, отмахиваясь платком от пчелы, спросила...
Елена, полулежа в кресле, курила, ловко пуская в воздух колечки дыма. Пыльников стоял пред
стариком, нетерпеливо слушая его медленную
речь.
Самгин начал рассказывать о беженцах-евреях и, полагаясь на свое не очень богатое воображение, об условиях их жизни в холодных дачах, с детями,
стариками, без хлеба. Вспомнил
старика с красными глазами, дряхлого
старика, который молча пытался и не мог поднять бессильную руку свою. Он тотчас же заметил, что его перестают слушать, это принудило его повысить тон
речи, но через минуту-две человек с волосами дьякона, гулко крякнув, заявил...
Жители между тем собирались вдали толпой; четверо из них, и, между прочим, один
старик, с длинным посохом, сели рядом на траве и, кажется, готовились к церемониальной встрече, к
речам, приветствиям или чему-нибудь подобному.
Переглянулись между собою
старики, видят, что бригадир как будто и к слову, а как будто и не к слову свою
речь говорит, помялись на месте и вынули еще по полтиннику.
Но вот, однако, дети этого
старика, этого отца семейства: один пред нами на скамье подсудимых, об нем вся
речь впереди; про других скажу лишь вскользь.
На первом месте Нил Андреевич Тычков, во фраке, со звездой, важный
старик, с сросшимися бровями, с большим расплывшимся лицом, с подбородком, глубоко уходившим в галстук, с величавой благосклонностью в
речи, с чувством достоинства в каждом движении.
Тут полковница перебила его и, пересыпая
речь безграмотными французскими фразами, начала рассказывать, как ее выдали подростком еще за
старика, гарнизонного полковника, как она с соседом-помещиком убежала за границу, как тот ее в Париже бросил, как впоследствии она вернулась домой, да вот тут в Безымянке и очутилась.
Хомяков спорил до четырех часов утра, начавши в девять; где К. Аксаков с мурмолкой в руке свирепствовал за Москву, на которую никто не нападал, и никогда не брал в руки бокала шампанского, чтобы не сотворить тайно моление и тост, который все знали; где Редкин выводил логически личного бога, ad majorem gloriam Hegel; [к вящей славе Гегеля (лат.).] где Грановский являлся с своей тихой, но твердой
речью; где все помнили Бакунина и Станкевича; где Чаадаев, тщательно одетый, с нежным, как из воску, лицом, сердил оторопевших аристократов и православных славян колкими замечаниями, всегда отлитыми в оригинальную форму и намеренно замороженными; где молодой
старик А. И. Тургенев мило сплетничал обо всех знаменитостях Европы, от Шатобриана и Рекамье до Шеллинга и Рахели Варнгаген; где Боткин и Крюков пантеистически наслаждались рассказами М. С. Щепкина и куда, наконец, иногда падал, как Конгривова ракета, Белинский, выжигая кругом все, что попадало.
Гарибальди обнял и поцеловал
старика. Тогда
старик, перебиваясь и путаясь, с страшной быстротой народного итальянского языка, начал рассказывать Гарибальди свои похождения и заключил свою
речь удивительным цветком южного красноречия...
Старик, о котором идет
речь, был существо простое, доброе и преданное за всякую ласку, которых, вероятно, ему не много доставалось в жизни. Он делал кампанию 1812 года, грудь его была покрыта медалями, срок свой он выслужил и остался по доброй воле, не зная, куда деться.
Около фанзы росли две лиственницы. Под ними стояла маленькая скамеечка. Ли Цун-бин обратился к лиственницам с трогательной
речью. Он говорил, что посадил их собственными руками и они выросли большими деревьями. Здесь много лет он отдыхал на скамейке в часы вечерней прохлады и вот теперь должен расстаться с ними навсегда.
Старик прослезился и снова сделал земные поклоны.
Бахарев воспользовался случаем выслать Привалова из кабинета, чтобы скрыть овладевшее им волнение; об отдыхе, конечно, не могло быть и
речи, и он безмолвно лежал все время с открытыми глазами. Появление Привалова обрадовало честного
старика и вместе с тем вызвало всю желчь, какая давно накопилась у него на сердце.
— Гм… Видите ли, Сергей Александрыч, я приехал к вам, собственно, по делу, — начал Веревкин, не спуская глаз с Привалова. — Но прежде позвольте один вопрос… У вас не заходила
речь обо мне, то есть
старик Бахарев ничего вам не говорил о моей особе?
Когда приходила Устенька, Стабровский непременно заводил
речь о земстве, о школах и разных общественных делах, и Устенька понимала, что он старается втянуть Дидю в круг этих интересов. Дидя слушала из вежливости некоторое время, а потом старалась улизнуть из комнаты под первым предлогом.
Старик провожал ее печальными глазами и грустно качал головой.
Галактион ждал этого обличения и принял его с молчаливым смирением, но под конец отцовской
речи он почувствовал какую-то фальшь не в содержании этого обличения, а в самой интонации, точно
старик говорил только по привычке, но уже сам не верил собственным словам. Это поразило Галактиона, и он вопросительно посмотрел на отца.
— А!
Старики решили, значит! — улыбаясь, сказала Настя. — Пускай, дескать, детки живут, как себе знают… А скажи-ка мне, тятя, как у вас
речь про свадьбу зашла? Ты зачал али Снежков?
Пойдет человек с пустынником по чарусе, глядь, а уж это не пустынник, а седой
старик с широким бледно-желтым лицом, и уж не тихо, не чинно ведет добрую
речь, а хохочет во всю глотку сиплым хохотом…
Все думают, захмелел
старик за ужином и, не помня себя, наговорил глупых
речей.
— А ты знай ложись, праздных
речей не умножай… Станешь умножать, ни нáсколько благодати не получишь, — уговаривал ее
старик. — Да ухом-то прямо к земле, прямо… Ничего не подкладывай, слышишь?
Бог и добрые люди тебя за то не оставят, а от меня,
старика, вот какая тебе
речь пойдет.
Угрюмо молчал Алексей, слушая
речи Пантелея… Конца бы не было рассуждениям
старика, не войди в подклет Никитишна. Любил потолковать Пантелей про смерть и последний суд, про райские утехи и адские муки. А тут какой повод-от был!..
Кроме личного знакомства с тогдашними профессорами из сосьетеров"Французской комедии":
стариком Сансоном, Ренье, позднее Брессаном (когда-то блестящим"jeune premier"на сцене Михайловского театра в Петербурге), — я обогатил коллекцию старых знаменитостей и знакомством с Обером, тогдашним директором Консерватории, о чем
речь уже шла выше.
Как отчетливо сохранилась в моей памяти маленькая, плотная фигура этого задорного
старика, в сюртуке, застегнутом доверху, с седой шевелюрой, довольно коротко подстриженной, в золотых очках. И его голос, высокий, пронзительный, попросту говоря"бабий", точно слышится еще мне и в ту минуту, когда я пишу эти строки. Помню, как он, произнося громадную
речь по вопросу о бюджете, кричал, обращаясь к тогдашнему министру Руэру...
С какой доверчивостью лживой,
Как добродушно на пирах,
Со старцами
старик болтливый,
Жалеет он о прошлых днях,
Свободу славит с своевольным,
Поносит власти с недовольным,
С ожесточенным слезы льет,
С глупцом разумну
речь ведет!
Своими чудными очами
Тебя
старик заворожил,
Своими тихими
речамиВ тебе он совесть усыпил...
— Да и прыткий, ух какой, — улыбнулся опять
старик, обращаясь к доктору, — и в
речь не даешься; ты погоди, дай сказать: лягу, голубчик, слышал, а по-нашему это вот что: «Коли ляжешь, так, пожалуй, уж и не встанешь», — вот что, друг, у меня за хребтом стоит.
Старик Райнер все слушал молча, положив на руки свою серебристую голову. Кончилась огненная, живая
речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума. Рассказчик сел в сильном волнении и опустил голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали. Из-за гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый кабинет Райнера, а собеседники всё сидели молча и далеко носились своими думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным русским языком...
Я счастлив уже тем, что нахожусь в теплой комнате и сознаю себя дома, не скутанным, свободным от грязи и вони, вдали от поучений.
Старик Лукьяныч, о котором я уже не раз упоминал на страницах"Благонамеренных
речей"и который до сих пор помогает мне нести иго собственности, встречает меня с обычным радушием, хотя, я должен сознаться, в этом радушии по временам прорывается легкий, но очень явный оттенок иронии.
Старику не было неприятно слушать мудреные
речи сыновей.
— Что ж, по-твоему, загубить, что ли, християнскую душу? — завопила на него Василиса, —
старик ты, дедушко, старый, а каки
речи говоришь!
— Ну-ну! Ловко вы! Коли надолго вас хватит — одолеете вы
стариков, — напор у вас большой!.. Прощайте, желаю вам всякого доброго! И к людям — подобрее, а? Прощай, Ниловна! Увидишь Павла, скажи — слышал, мол,
речь его. Не все понятно, даже страшно иное, но — скажи — верно!
Старик выслушивает эти
речи с некоторым удивлением, но не противоречит. Он просто думает, что, за старостью лет, отстал от времени и что, стало быть, все это нужно, ежели Генечка не может иначе поступать.
— Довольно болтать! — сказал он грозно, переходя от насмешливости к явному гневу, — твои глупые
речи,
старик, показали, что ты добрым будешь шутом. Надевай дурацкое платье! Вы! — продолжал царь, повернувшись к опричникам, — помогите ему; он привык, чтоб ему прислуживали!
— Старик-то? — сказал он, наступая неприметно на ногу Коршуна. — Это, вишь, мой товарищ, Амелька Гудок; борода у него длинна, да ум короток; когда я
речь веду скоромную, не постную, несу себе околесную, он мне поддакивает, потакает да присвистывает, похваляет да помалчивает. Так ли, дядя, белая борода, утиная поступь, куриные ножки; не сбиться бы нам с дорожки!
В заключение
речи о тетереве я расскажу удивительный случай, которого был самовидцем, еще будучи мальчиком. Сидел я однажды в шалаше с старым охотником, который крыл тетеревов шатром. Тетерева уже подходили, и
старик, держа в руке веревку, чтоб уронить шатер, когда подойдет тетеревов побольше, смотрел в отверстие, а я глядел в скважину, которую проковырял пальцами.
Надобно сказать, что Петр Михайлыч со времени получения из Петербурга радостного известия о напечатании повести Калиновича постоянно занимался распространением славы своего молодого друга, и в этом случае чувства его были до того преисполнены, что он в первое же воскресенье завел на эту тему
речь со
стариком купцом, церковным старостой, выходя с ним после заутрени из церкви.
Она залилась слезами. Эту
речь она, кажется, давно уже сообразила и вытвердила, на случай если
старик еще раз будет ее приглашать к себе.
Старик был поражен и побледнел. Болезненное ощущение выразилось в лице его.
— Говори, дружочек… — еще тише промолвил
старик, у которого вдруг упало сердце от этого тона
речи. Он смутно предчувствовал что-то недоброе.
А впрочем, не нашему разуму судить про то! — решительно завершил
старик, — и вы меня, милые, такими
речами не блазните! не смущайте меня!..
Однажды я сказал
старику, что иногда записываю его
речи в тетрадь, где у меня уже записаны разные стихи, изречения из книг; это очень испугало начетчика, он быстро покачнулся ко мне и стал тревожно спрашивать меня...
— А я-то, старый дурак, думал, что у моего племянника в голове кое-что есть, что он, как следует, молодчина, на своего отца будет похож, а он… скажите, пожалуйста!.. «Совсем даже не рад!»… Чему ж вы были бы рады-с? Что же вы молчите-с?.. Извольте объяснить-с, почему вы не рады-с? — горячился и кричал
старик, переходя на «вы» и уснащая свою
речь частицами «с», что было признаком его неудовольствия.
Чуткое ухо Ашанина в этой полушутливой
речи уловило горькое чувство
старика, обойденного, так сказать, жизнью только потому, что он был штурманом.
Ужин после заседания носил кавказский характер, с неизбежным «Мраволжамирир». Этой грузинской застольной песнью, чередовавшейся с чтением актерами стихов Акакия Церетели в русском переводе и с
речами, чествовали старика-поэта до утра.
Протопоп, слушавший начало этих
речей Николая Афанасьича в серьезном, почти близком к безучастию покое, при последней части рассказа, касающейся отношений к нему прихода, вдруг усилил внимание, и когда карлик, оглянувшись по сторонам и понизив голос, стал рассказывать, как они написали и подписали мирскую просьбу и как он, Николай Афанасьевич, взял ее из рук Ахиллы и «скрыл на своей груди»,
старик вдруг задергал судорожно нижнею губой и произнес...
Во время дороги они мало разговаривали, и то заводил
речи только Николай Афанасьевич. Стараясь развлечь и рассеять протопопа, сидевшего в молчании со сложенными на коленях руками в старых замшевых перчатках, он заговаривал и про то и про другое, но Туберозов молчал или отзывался самыми краткими словами. Карлик рассказывал, как скучал и плакал по Туберозове его приход, как почтмейстерша, желая избить своего мужа, избила Препотенского, как учитель бежал из города, гонимый Бизюкиной, —
старик все отмалчивался.
Сыновья и приказчики определяли этот доход приблизительно в триста тысяч и говорили, что он был бы тысяч на сто больше, если бы
старик «не раскидывался», то есть не отпускал в кредит без разбору; за последние десять лет одних безнадежных векселей набралось почти на миллион, и старший приказчик, когда заходила
речь об этом, хитро подмигивал глазом и говорил слова, значение которых было не для всех ясно...